Кейтар Котард, пухловатый театральный режиссер с физиономией стареющего инфантила (ах, как же Хоффману идут эти роли) читает некролог о смерти Пинтера, пока его жена (Кэтрин Кинер) успокаивает пятилетнюю дочь по поводу зеленого цвета ее фекалий.
В один прекрасный день Котард пострадает от мощи неисправного водопроводного крана, приобретет легкий шрам на лбу и осознание, что уже не так здоров как прежде.
Каждый орган тела норовит повести себя непредсказуемо, а тут еще и супруга, художница микроскопических картин, заберет дочь и уедет в Берлин на персональную выставку.
От легкой депрессии Котарда спасает солидный грант на постановку новой пьесы и скорый романчик с билетершей Хэйзел (Саманта Мортон), но от погружения в пучины безумия не спасет уже ничто.
Неоконченную пьесу будут разыгрывать десятки актеров десятки лет, декорации разрастутся до размеров района, а сам Котард все чаще будет путаться в персонажах и тысячах ремарок, записываемых на бумажных обрывках.
При всем многообразии трудностей и испытаний, выпавших на долю главного героя, уже на исходе получаса становится очевидно, что проблема у Котарда всего одна, и состоит она в том, что он персонаж фильма Чарли Кауфмана.
Уровень ожиданий от режиссерской работы создателя самых тонких интеллектуальных сказок и буффонад последнего времени у поклонников мастера был традиционно высок, однако же "Синекдоха" посеяла вздохи разочарования.
Даже при том, что здесь строго соблюдены ингредиенты беспроигрышных кауфмановских рецептов - начиная от рефлексирующих героев с богатым внутренним миром и заканчивая изящно аранжированной музыкой Джона Брайона - проведенное за просмотром время больше напоминает путешествие внутрь кроличьей норы, где, как известно, с каждой минутой все "страньше и страньше".
Справедливости ради, стоит отметить, что полюбить можно многое: и вечно горящий дом, где живет Хейзел, в любой момент рискуя задохнуться от дыма, и самопишущийся дневник дочки Котарда, который заканчивается уже от лица пожилой женщины, и сочные образцы черного юмора, когда похорон в фильме штук пять и каждое нелепо по-своему.
Но число причудливых образов, что Кауфман, будто фокусник из шляпы, выуживает из своей головы, вскоре становится чрезмерным, нарочитым, абсурд – “патологическим”, а отвисшая челюсть постепенно затекает.
"Синекдоха, Нью-Йорк" - хитрая шкатулка с секретом, радующая глаз "вещь в себе" – та самая картина, которая живет отдельно от зрителя, да и, по большому счету, не нуждается в нем.
Вместо двух часов, этот фильм с успехом мог бы идти три, пять, а может неделю - не суть, - в зал приходили бы все новые люди и видели бы уже другое кино.
Сдается, именно так и поступил бы Кауфман, будь у него, как и у его героя, в теории неограниченный объем денежных средств.
Но все же при ощутимых недостатках, провисаниях и неповоротливой претенциозности “Синекдоха”- так нечасто встречаемый незамутненный пример истинно "авторского" кино, со своими убеждениями и почерком, то есть в самом лучшем значении этого слова.
Само греческое “синекдоха”, применительно к сюжету, можно толковать по-разному, а можно не толковать вовсе – в голову лезет “игра/театр как синекдоха жизни”, или что-нибудь примерно столь же избитое о бренности бытия.
К сожалению, поднимаемые в картине проблемы автору неинтересны - Чарли Кауфман, как "человек в футляре", упорно зациклен на собственных переживаниях: он то устами Котарда выдает "я так устал и одинок", то устами актера-проповедника - “как же я, мать вашу, зол” (и это через секунду после того, как проповедник скажет самые важные за весь фильм слова).
Поэтому и вместо потенциально мудрого и небанального произведения на банальные темы, в голове не раз мелькнет мысль, будто перепутал расписание и ненароком попал на сеанс психоанализа.
Чей-то чужой и затянувшийся.
“Synecdoche, New York” by Charlie Kaufman - 3,6 (из 6) 
![[info]](http://l-stat.livejournal.com/img/userinfo.gif){kind=small}
calm
nostalgic